Юлия Вертела (vertela_julia) wrote,
Юлия Вертела
vertela_julia

Categories:

БЕЛАЯ ТРАВА

Кто хоть однажды видел это,

тот не забудет никогда...

«На безымянной высоте»

М. Матусовский

 

Ночью трава — белая.
Кто её сделал такой? Звёзды, луна? Не знаю, я не смотрела на небо.
Я мчалась, спьяну проваливаясь в ямы и канавы, не теряя из виду двухметровую фигуру Окопа в камуфляжном костюме. Он двигался с такой скоростью, что, казалось, ночь проламывалась под его мощной фигурой.
Другой знакомый, Лёша Копальщик, страховал сзади, на тот случай, если куда-нибудь сгину.
Догнать Окопа не представлялось возможным, главное — не потерять из виду, он знает тропу. Высокая, местами почти до плеч, трава седыми штрихами хлестала по телу.
Пар валил изо рта. Влажная холодная ночь и быстрый шаг в моём случае неизбежно приводят к приступу астмы. Я сжимала в кулаке баллончик с сальбутамолом, хрипела, задыхалась, но выжидала до последней минуты... А если бы наша группа выходила из окружения и на мне было бы сорок килограмм снаряжения? А как же шли партизаны? Не было у них никаких аэрозолей от астмы, только — вера...

...Весь день мы раскапывали блиндаж под Александровкой. По Варшавской железной дороге шли скоростные новенькие поезда, а мы в окопе, где всё почти как тогда. Невероятное чувство от соприкосновения времён! И возвращение в настоящий масштаб событий: жизнь—смерть здесь словно заново обретают первоначальное значение, утраченное в мелочной суете. Для тех, кто сюда постоянно ходит, это место — как наркотик. И раскопки — всего лишь повод...
За август Окоп нашёл магазин с патронами для пистолета-пулемёта Судаева, два десятка лимонок, цинк с пулемётной лентой, в немецком окопе — овальный стаканчик от солдатской фляжки, штык-нож и стеклянную бутылку из-под коньяка «Bйnйdictine», в нашем — ржавую каску.
Ребята по очереди напяливали её на себя и, улыбаясь, фотографировались на мобильник.
Что заставляет этих парней пропадать на раскопках? Ведь не только оружие привлекает их — это так, для забавы. А по- серьёзному, откопали они в прошлом месяце восемь солдат. Черепа срослись с касками — не отделить. Скелеты почти целые, они очистили их, убрали в ящики, временно перевезли в подвал одной фирмы. На 14 октября договорились об официальном захоронении.
Лёша сказал, что мне присутствовать при захоронении нельзя, нет благословения. На Копальщика обижаться грешно, он контуженый. Иной раз брякнет типа:
— Я на раскопки не иду, утром молился, взглянул на небо и увидел облако в виде взрыва — плохой знак...
Недавно ребята подшутили над контуженым: в той части окопа, где он работает, тайком прикопали старый кальян, подобранный на помойке. Лёша вонзил лопату — чуть с ума не сошёл:
— Ребята, находка века! Фрицы в окопах кальян курили! Представляете, как они сидели и балдели, суки? Надо место и дату изготовления установить,— контуженый побежал домой искать сведения в Инете.
Никто не отважился признаться в шутке. Теперь Копальщик хочет отправить кальян в музей, и все его дружно отговаривают, умирая от хохота.
Большую часть находок поисковики хранят дома. У каждого на балконе гранаты и по парочке мин или снарядов.
— Жена ворчит: зачем ты приносишь эти вещи, от них негативная энергия войны,— Окоп пожимает плечами.— А мне они душу греют...
Вечером зажгли костёр. В огонь летели патроны — горстями: небольшие хлопки, после чего золотые змейки, шипя, струились вверх. Пахло порохом. И эти маленькие взрывы — как отголоски салютов победы — было не сравнить с плюханьем китайских петард.
Мужики перетирали любимые темы, одна из которых — солдатские медальоны.
— Почему у фриков были медальоны, а у наших солдат — почти ни у кого?
— А потому, что за без вести пропавшего государство платило меньшее пособие семье, чем за убитого. Цинично, но факт...
— Медальоны сняты со снабжения армии в 42-м году, да и до этого выдавались нерегулярно. Говорят ещё, что наши боялись писать свои имена на медальонах, считали это плохой приметой — убьют...— уточнил Окоп и включил на мобильнике фронтовые песни.


А мы с тобой, брат, из пехоты,
А летом лучше, чем зимой...

— Ты представляешь, каково им было в этих землянках — осенью, зимой? Да и летом в нашем климате хреново. Костёр не развести — засекут. Здесь ведь тогда и деревьев не было, поле ровное. Это теперь выросли. И чего немцы попёрлись сюда, как Македонский в Индию? Мне их даже жалко, безнадёжное было мероприятие...
Окуджава пел. Копальщик подбрасывал патроны. Угли падали на мои вельветовые штаны, прожигая в них дыры.

 
Мы все — войны шальные дети,
И генерал, и рядовой...

Слёзы текли на раскалённое от жаркого костра лицо. Дед воевал на Ленинградском фронте. В каком месте, уж не узнаю теперь, да и какая разница — боль за всех...
— Вроде, мы другое поколение, но мне эти песни ближе, чем нынешняя попса. Тут какие-то козлы пригнали машину к Кузьминке, включили «Рашен гёл гив ми, гив ми», так бы взял и расстрелял их из автомата...— Окоп закурил.— У вас пожрать есть чего-нибудь? Отлично: пиво, хлеб, лук...
Северная ночь выдала лимонный закат. Рощица подёрнулась пронзительной дымкой. Тишина стала такой звенящей, что сердце зашлось от грусти.
— Ты чувствуешь, какое здесь место? Особое...
Тьма незаметно обступила. Мы сгрудились вокруг углей. Спели «На безымянной высоте» и «Священную войну».
— Ради такой ночи стоит жить...— произнёс кто-то.
Перед уходом подбросили дров и заложили в костёр здоровенный снаряд.
— Понимаешь, хочется своими ушами услышать, как это звучало...
Вышли на железку и стали ждать, когда рванёт.
— Отсырел, так можно и час простоять,— вздохнул Окоп, на мобилу ему названивала жена.— Да, я, как всегда, на Варшавке... Иду домой,— отвечал он.
Повезло: рвануло минут через десять. Столб искр взлетел выше верхушек деревьев. Место пустынное — ни жилья, ни людей.
Мы побежали в сторону посёлка. После моста свернули с гравия в травы. И тут понеслось. Окоп гнал нас к станции — белая трава стелилась перед глазами. Но постепенно меня охватила эйфория. Хмель выветрился из головы. Его заместила сила. Ноги промокли выше колен, чёрные кусты хлестали по лицу. Я неслась как тень, как птица, как человек на пределе реальности.
— Купол уже видишь?
— Да,— задыхаясь, прошептала я.
Но вот и подъём к церкви...
— Ну что, вырвались из окружения под Александровкой? — улыбнулся Окоп.
Только теперь я выпустила из руки баллон с сальбутамо- лом — не верилось, что дошла без дозы. Астма отступила. Чёрт, могу же! Могу!!!
— Не жалеешь, что пошла с нами?
— Шутишь?..
На трассу так и вышли: Окоп в ржавой каске, Копальщик с сапёрной лопаткой времён Второй мировой и я, чучело в прожжённых брюках.
Поймали такси до города.
— Хорошо всё-таки рвануло, да? — сказал на прощанье Окоп.— У меня ещё тротиловая шашка есть. Партизаны такими пускали под откос поезда. Но это на следующий раз.— И по лицу его разлилось неизъяснимое блаженство.
А у меня всё стояла перед глазами трава — белая-белая. Седая. Страшная ночная трава. Через которую до меня достучалась та далёкая война.

Tags: Белая трава, Юлия Вертела, современная проза
Subscribe
Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 18 comments